![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.3){kind=small}
: Дьявольское зеркало
Чего вы, черт возьми, хотите от меня добиться?
— Того, чего хотел добиться друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц. Он добивался любви. И я добиваюсь любви. Я хочу, чтобы вы, гражданин Корейко, меня полюбили и в знак своего расположения выдали мне один миллион рублей.
Предположим, что любовь – есть свободное ограничение собственной свободы ради Другого. Или скажем мягче, что любовь проявляется (доказывается) в таком ограничении. Это красивая и высокая идея. Как любая идея, предполагающая самоограничение, она несет в себе нечто героическое, нечто, связанное с самопожертвованием и отказом от притязаний Эго. В таком виде «любовь» отлично встраивается в самые разные религиозные и моральные проекты. Например, можно говорить, что свободное исполнение заповедей (т.е. ограничение свободы) является выражением любви к Господу.
Казалось бы, все прекрасно. Хороший и нужный концепт, который может принести много полезного и человеку, и обществу. Однако пойдем дальше. Любовь – это желание взаимности. Но что значит при таком понимании «взаимность»? Взаимность – это желание, чтобы Другой свободно ограничивал свою свободу ради тебя. Все сразу переворачивается, как будто в дьявольском зеркале. Эго вдруг расцветает невиданно пышным цветом. Рабство Другого становится целью стремлений, желанием и страстью. Собственное свободное ограничение свободы отходит на второй план, становясь скорее манипулятивным инструментом для ограничения свободы Другого. Влюбленный погружается в битву за то, чтобы Другой стал его рабом. Учитывая, что Другой должен ограничить свою свободу свободно (иначе – не то) влюбленный вынужден задействовать целый арсенал манипуляций. Те, кто не хочет этого делать, просто страдают и ждут. Более того, даже если возлюбленный ограничивает свою свободу, влюбленный не удовлетворен, он хочет, чтобы возлюбленный хотел ограничивать свою свободу именно так, именно в таких формах, как ему надо. Многие даже начинают требовать или эмоционально шантажировать Другого, чтобы тот ограничил свободу таким или иным образом, что, конечно, является нонсенсом по определению.
Так этически безупречное свободное ограничение собственной свободы на следующем шаге превращается в этически крайне сомнительное стремление к тому, чтобы другой ограничил свою свободу. То, что это желание предполагает, что другой должен ограничить свою свободу добровольно, ничуть не меняет сути дела, а только делает все еще более неприятным, замороченным. Это напоминает ситуацию с выборами или покупками. Политикам или продавцам тоже нужно добровольное решение, так устроен современный мир. Они хотят свободной любви (отсюда – представление о love-marks и т.д.)
Именно «желание» Другого становится целью. Влюбленный хочет захватить в плен не тело, но душу, тем самым получив так называемую «взаимность»
Вывести из этого тупика (когда явно доброе в один миг становится явно злым) может помочь левинасовское представление об асимметрии себя и Другого, где Другой уподоблен Господу.
Ограничивать можно только себя, нельзя – Другого, желать ограничения можно только от себя – нельзя от Другого. Свобода Другого – не предмет манипуляций, желаний ее уменьшить и страхов, что это не получится. Свобода Другого – это высшая ценность, ради которой только и ограничивается своя свобода.
Настоящая любовь, если так мне будет позволено выразиться – это любовь к свободе Другого. Это трудно понять и еще труднее реализовать.
На практике предположение о том, что любовь – есть свободное ограничение собственной свободы, является вредным и опасным. Люди применяют это предположение не к себе, а к своим возлюбленным и начинают стремиться правдами и неправдами, чтобы те ограничивали себя ради них. Это ведет к раздуванию Эго, к страданиям, к ревности, к представлению о том, что Другой может быть в том или ином смысле собственностью.
Вообще, здесь виден вред отрицательных определений. Самоограничение – хорошо, ограничение Другого – плохо. Но психологически происходит так (и в этом проявляется неумолимое действие категорического императива), что тот, кто ограничивает сам себя, начинает ожидать, а потом и требовать этого от Других, становясь рано или поздно деспотом или тираном. Любовь к свободе Другого требует, по всей видимости, любви к собственной совбоде.
Поэтому такое предположение о любви, при всех его на первый взгляд положительных сторонах, неприемлемо.
При этом оно настолько вошло в плоть и кровь нашей культуры, что тот, кто не хочет ограничения свободы Другого, даже и не считается любящим. Влюбленный не только хочет, чтобы Другой ограничивал свою свободу ради него, но и того, чтобы Другой хотел ограничения свободы самого влюбленного. Это и называют «взаимностью».
Не зря самые проницательные из изобретших любовь трубадуров предупреждали, что она не предполагает «взаимности» и уподобляли ее любви к Богу, от которого точно нельзя ничего ждать или тем более требовать.
Чего вы, черт возьми, хотите от меня добиться?
— Того, чего хотел добиться друг моего детства Коля Остен-Бакен от подруги моего же детства, польской красавицы Инги Зайонц. Он добивался любви. И я добиваюсь любви. Я хочу, чтобы вы, гражданин Корейко, меня полюбили и в знак своего расположения выдали мне один миллион рублей.
Предположим, что любовь – есть свободное ограничение собственной свободы ради Другого. Или скажем мягче, что любовь проявляется (доказывается) в таком ограничении. Это красивая и высокая идея. Как любая идея, предполагающая самоограничение, она несет в себе нечто героическое, нечто, связанное с самопожертвованием и отказом от притязаний Эго. В таком виде «любовь» отлично встраивается в самые разные религиозные и моральные проекты. Например, можно говорить, что свободное исполнение заповедей (т.е. ограничение свободы) является выражением любви к Господу.
Казалось бы, все прекрасно. Хороший и нужный концепт, который может принести много полезного и человеку, и обществу. Однако пойдем дальше. Любовь – это желание взаимности. Но что значит при таком понимании «взаимность»? Взаимность – это желание, чтобы Другой свободно ограничивал свою свободу ради тебя. Все сразу переворачивается, как будто в дьявольском зеркале. Эго вдруг расцветает невиданно пышным цветом. Рабство Другого становится целью стремлений, желанием и страстью. Собственное свободное ограничение свободы отходит на второй план, становясь скорее манипулятивным инструментом для ограничения свободы Другого. Влюбленный погружается в битву за то, чтобы Другой стал его рабом. Учитывая, что Другой должен ограничить свою свободу свободно (иначе – не то) влюбленный вынужден задействовать целый арсенал манипуляций. Те, кто не хочет этого делать, просто страдают и ждут. Более того, даже если возлюбленный ограничивает свою свободу, влюбленный не удовлетворен, он хочет, чтобы возлюбленный хотел ограничивать свою свободу именно так, именно в таких формах, как ему надо. Многие даже начинают требовать или эмоционально шантажировать Другого, чтобы тот ограничил свободу таким или иным образом, что, конечно, является нонсенсом по определению.
Так этически безупречное свободное ограничение собственной свободы на следующем шаге превращается в этически крайне сомнительное стремление к тому, чтобы другой ограничил свою свободу. То, что это желание предполагает, что другой должен ограничить свою свободу добровольно, ничуть не меняет сути дела, а только делает все еще более неприятным, замороченным. Это напоминает ситуацию с выборами или покупками. Политикам или продавцам тоже нужно добровольное решение, так устроен современный мир. Они хотят свободной любви (отсюда – представление о love-marks и т.д.)
Именно «желание» Другого становится целью. Влюбленный хочет захватить в плен не тело, но душу, тем самым получив так называемую «взаимность»
Вывести из этого тупика (когда явно доброе в один миг становится явно злым) может помочь левинасовское представление об асимметрии себя и Другого, где Другой уподоблен Господу.
Ограничивать можно только себя, нельзя – Другого, желать ограничения можно только от себя – нельзя от Другого. Свобода Другого – не предмет манипуляций, желаний ее уменьшить и страхов, что это не получится. Свобода Другого – это высшая ценность, ради которой только и ограничивается своя свобода.
Настоящая любовь, если так мне будет позволено выразиться – это любовь к свободе Другого. Это трудно понять и еще труднее реализовать.
На практике предположение о том, что любовь – есть свободное ограничение собственной свободы, является вредным и опасным. Люди применяют это предположение не к себе, а к своим возлюбленным и начинают стремиться правдами и неправдами, чтобы те ограничивали себя ради них. Это ведет к раздуванию Эго, к страданиям, к ревности, к представлению о том, что Другой может быть в том или ином смысле собственностью.
Вообще, здесь виден вред отрицательных определений. Самоограничение – хорошо, ограничение Другого – плохо. Но психологически происходит так (и в этом проявляется неумолимое действие категорического императива), что тот, кто ограничивает сам себя, начинает ожидать, а потом и требовать этого от Других, становясь рано или поздно деспотом или тираном. Любовь к свободе Другого требует, по всей видимости, любви к собственной совбоде.
Поэтому такое предположение о любви, при всех его на первый взгляд положительных сторонах, неприемлемо.
При этом оно настолько вошло в плоть и кровь нашей культуры, что тот, кто не хочет ограничения свободы Другого, даже и не считается любящим. Влюбленный не только хочет, чтобы Другой ограничивал свою свободу ради него, но и того, чтобы Другой хотел ограничения свободы самого влюбленного. Это и называют «взаимностью».
Не зря самые проницательные из изобретших любовь трубадуров предупреждали, что она не предполагает «взаимности» и уподобляли ее любви к Богу, от которого точно нельзя ничего ждать или тем более требовать.
