Мета-театр - "Голем" Юхананова
В театре Васильева на Сретенке сейчас проходит премьера спектакля Бориса Юхананова "ЛабораТория. Голем". Спектакль состоит из трёх частей. Я написал рецензию на третью из них, которую посмотрел первой.



Жонглировать миражами
Заметки по поводу 3-й части спектакля «ЛабораТория. Голем»

В курилке, после третьей части спектакля «Голем» один из зрителей сказал режиссёру спектакля Борису Юхананову, что представление оказало на него наркотическое воздействие. А кто-то ещё спросил режиссёра «Что это было?»
Поиск ответа на вопрос «Что это было?» одновременно является поиском ответа на вопрос о том, в чём причины наркотического воздействия спектакля. Как и что этот спектакль делает с людьми?
«ЛабораТория. Голем» - это reenactment событий, произошедших весной во время фестиваля еврейских театров в Вене. На этом спектакле труппа (точнее – община) Бориса Юхананова представила репетиции «Голема», после чего произошло полемическое обсуждение. И репетиции, и обсуждение теперь воспроизводятся в спектакле.
В ходе обсуждения в Вене Борис Юхананов, в полемике со зрителями, высказал ряд своих представлений о театре и об искусстве вообще. Теперь в спектакле актёр, играющий Мегамагарала (создателя Голема) по расшифровке воспроизводит венские реплики Юхананова.
Спектакль представляет обсуждение самого себя. Спектакль иллюстрирует высказываемые в его ходе представления о том, каким должен быть спектакль. Это вызывает головокружительный эффект, сходный с наркотическим. Привычные фреймы восприятия (способы, которыми человек наклеивает на фрагменты мира те или иные ярлыки) расплываются. Что это – спектакль? Или обсуждение спектакля? Где – воспроизводство венского обсуждения, а где игра, где импровизация? Где – высказывание идеи, а где – её реализация?
Но именно эти вопросы и обсуждаются Юханановым в Вене. Именно они оказываются ключевыми для его понимания театра, предъявленного и реализованного в этом спектакле. Именно как вопросы, ответа на которые быть не может. Это и отличает театр Юхананова от тех видов театра, где эти вопросы могут найти ответы.
Мегамагарал говорит о том, что любой фрагмент естественного может быть в любой момент захвачен искусственным. Происходит «экспроприация спектаклем свободных моментов действительности». Это и значит для режиссёра – «Исход из Египта».
Исход из Египта – это то, что демонстрируется самим спектаклем. Его бы можно было так назвать. Как бы естественно произошедшее обсуждение в Вене становится искусственным, потому что воспроизводится в рамке театрального представления. И этот захват естественного производится с помощью разнообразных приёмов. Венское обсуждение реконструировано не совсем так, как оно было. Многие эпизоды заострены, подчёркнуты, гиперболизированы, за счёт чего они и перемещаются в сферу искусственного. Участники танцуют на фоне, Мегамагарал во время одного из эпизодов раздевается до трусов. Фактически, мы имеем дело с пародией на нечто когда-то произошедшее. Пародия – это ведь воспроизводство с гиперболизацией некоторых элементов воспроизводимого. Так спектакль демонстрирует пародийную нарочитость любой миметичности, любой попытки реконструкции бывшего (даже по записанному транскрипту, в случае «документального спектакля»).
Эффект подчёркивается тем, что все реплики персонажей переводятся (с русского на английский и иногда иврит, с английского на русский, с иврита на русский и английский), как это и было при обсуждении в Вене. Становится ясно, что перевод – это всегда перевод из естественного в искусственное, как в случае перевода фрагмента реальности в спектакль, так и в случае перевода с языка на язык.

Спектакль – есть реализация представлений Юхананова о театре, изложенных в этом же спектакле. В третьей части достигается головокружительный, наркотический эффект саморефлексивности. Между обсуждением того, каким должен быть спектакль, и самим спектаклем нет никакой паузы. Реализация одновременно оказывается иллюстрацией, демонстрацией. Даже реплики и действия Мегамагарала подчинены концепции театра, которую он в этот самый момент излагает. Словно это мастер-класс для студентов или репетиция, прерываемая (а точнее – не прерываемая!) репликами режиссёра. Тот фрагмент действительности, который обсуждает, что спектакль захватывает фрагменты действительности, сам захвачен спектаклем

Итак, искусство (и театр в частности) – это перевод естественного в искусственное. Это могло бы показаться банальным, если бы речь не шла о преодолении границ, о захвате театром жизни, находящейся (в рамках существующих социальных условностей) вне театра. Естественное переводится в искусственное так, что подчёркивается условность этого отличия
. Это приводит зрителя к тому, что великий американский социолог Ирвинг Гофман называет frame-confusion, к путанице с фреймами. Зритель получает возможность (тревожную и беспокоящую) выйти за пределы своего видения мира, тех привычных различений, которые он накладывает на мир. В этом – механизм современного искусства и современного катарсиса. Именно это делает современное искусство родом духовной практики, родом терапии. Когда искусство позволяет снять привычные рамки, оно вызывает наркотический эффект. Как тренинг, как медитация, как молитва. В эпоху Сокрытия духовное должно скрыто (т.е. открыто) под разными личинами. Как в эти дни в стамбульском вокзале Сиркеджи суфии исполняют свой ритуал (сему) под видом музыкально-танцевального представления, на которое за деньги приглашены зрители.
Не зря Мегамагарал отличает «продукт», производимый во времени, от «плода», создаваемого в священной вневременной реальности. Но спектакль – одновременно и продукт (в определённое время за определённые деньги люди могут его увидеть), и мерцающий через него плод. Человек или община…
Спектакль жонглирует фреймами, играет с фреймами, обращается с ними как с миражами, которые исчезают и появляются.
Это касается не только фреймов, различающих театр и жизнь. Мегамагарал (и иллюстрирующий его речь спектакль) идёт дальше, в области различения естественного и искусственного уже относительно актёрской игры. Что делает актёр? Воспроизводит что-то? Импровизирует в рамках одной из возможных стратегий? Отвечает здесь и сейчас спонтанностью на спонтанность мира? Юхананов не даёт какого-то однозначного ответа. В его спектакле происходит и то, и другое, и третье. Как в жизни. И снова, и в этом отношении спектакль оказывается неотличимым от жизни, а фреймы зрителя плывут. Это хорошо показано на примере одного из участников обсуждения в Вене, который пытался понять, что же всё-таки делают актёры. Как квалифицировать происходящее?
Спектакль вскрывает бессмысленность таких постановок вопроса, и в то же время построен на игре с этими вопросами.
Понятно, что не зря легенда о Големе избрана в качестве темы спектакля. Это – спектакль о настоящем творчестве, о создании такого произведения искусства, которое само живёт и оказывает воздействие. Саморефлексивность спектакля подчеркнута его темой. Спектакль о Големе – это спектакль о спектакле. О спектакле вообще и об этом конкретном спектакле, об этом конкретном Големе, который получился таким. То ли потому, что он следует программе, заложенной творцом, то ли потому, что он импровизирует, то ли потому что спонтанно живёт здесь и сейчас.
И через это спектакль оказывается ещё и притчей о человеке и его свободе воли или отсутствии таковой. Создание Голема – это ещё и метафора создания человека Творцом. Перевода естественного в искусственное через заповеди.
Один из многочисленных смыслов спектакля в том, что естественное может стать искусственным и вне рамок театра или «произведения искусства». Театру нужно преодолеть свои границы с жизнью, чтобы жизнь преодолела свои границы с театром, стала произведением искусства. «Освобождение – это тотальный контроль», контроль творца-человека над своим произведением – жизнью.
Работая с естественным и искусственным, спектакль одновременно (и тем самым) проблематизирует и преодолевает различие обыденного и священного, обыденного и театрального, театрального и священного, серьёзного и шутливого. Жизнь как весёлый спектакль «исход из Египта». Священная игра в Небесном Иерусалиме.